Сальвадор Дали
В Мадриде ходил в штанах наизнанку, надушившись духами собственного изобретения, создающими чистый аромат старого козла, — это было никому не интересно и никого не трогало, за исключением его несчастных родителей. И когда в 30-х в Париже он увел жену у своего друга Поля Элюара и начинал живописать те сексуальные фантазии, которые она у него вызывала, когда прочитал Фрейда и начал мыслить и действовать, поменяв сознание на подсознание, когда объявил сюрреалистом сначала Ленина, а потом и Гитлера, это все равно никого особенно не трогало. Он был одним из авангардистов, и хотя очень старался стать единственным, это не слишком получалось. Стратегия была верная — нужно было понять, что является самым отвратительным, дальше какой черты парижские сюрреалисты идти не готовы, — и немедленно именно это и сделать, так, чтобы они от него отшатнулись. Тогда в глазах публики он бы превратился в персонаж настолько авангардный, что даже самые главные авангардисты его не принимают. Но их было трудно спровоцировать, они сами в принципе готовы были нарушать любые запреты, и рецепт раскрылся не сразу. Оказалось, что нужно бежать не вперед, а назад. Сюрреалисты не были готовы отказаться от интеллектуализма — выяснилось, что их можно завести тупостью, доводя фрейдизм до состояния плаката, чтобы уж все поняли. Они не были готовы пожертвовать антибуржуазностью — нужно было всем внушить, что твоя цель — только деньги, а в душе ты роялист и фашист. Но 30-х все равно не хватило для реализации — спровоцированный Дали раскол в сюрреализме максимум тянул на статус скандала в неблагородном семействе, а никак не на всемирную славу.
Дали становится иконой стиля в послевоенной Европе и после того, как всю мировую войну — с 1940-го по 1948-й — он просидел в Америке. Два этих перемещения и создали ему наконец нужную роль. И там, и там он оказывался не в своем мире, а как бы послом.
Послом авангардистского Парижа, такого уже известного и потому привлекательного, — в Нью-Йорке. Послом довоенной авангардной Европы, цена которой уже удостоверена американским арт-рынком, — в Европе послевоенной. Посол — это идеальная для Дали роль. Как какое-нибудь корейское посольство п Ватикане в XVII пеке, которое нарисовал Рубенс. Они, конечно, отвратительные — и собак едят, и волосы жиром мажут, и сексуальные какие восхитительно необычные, какие оригинальные!
Дали стал коллекционером непринятого и недопустимого в послевоенной Европе и Америке, выдавая ото за атрибуты несуществующего государства по имени Авангард, коего он остался единственным посланцем. В ход шло все. И гэги в стиле чаплиновских фильмов с обливанием супом сидящей рядом в ресторане буржуазии. И атрибуты Европы аристократической — серебряная трость, веласкесовские усы, испанский замок. И эпатирующие интервью, и беседы с журналистами, сидя на дереве, и любовники жены, и изображение себя гомосексуалистом, которым он никогда не был, и старческий распад тела, и Альцгеймер, и симуляция сумасшествия, и изготовление подделок под собственные работы (он подписывал пустые листы, на которых якобы без его ведома печатались поддельные гравюры), и публичная скорбь по генералу Франко. Чем страннее, тем лучше, чем гаже — тем страннее, чем отвратительнее — тем привлекательнее. Епропа поражалась и боготворила посланника страны с такими занятными обычаями.
Самое удивительное, что если от Дали что-нибудь всерьез осталось — то именно его стиль. Что касается его сюрреализма, то сегодня под Дали рисуют только художники в переходах, справедливо считая, что если в порнографическую картинку добавить элемент абсурда, то она может сойти за большое искусство. Но вот предъявление себя обществу подобным образом — это стало признаком большого искусства. Не все, конечно, решаются. Но все стремятся.
Журнал «GQ»
Июль 26, 2008 — Рубрика: Знаменитые сейчас и в будущем
Метки: авангард, Дали, Сальвадор, сюрреализм
